Brendan Kennelly

Brendan Kennelly

(из Poetry my Arse)

Первые слова

"Мэри, ты где? Мэри! Мэри О'Грэйди!"
- с улицы, первые слова Эйсовым утром.

Мэри, ты где? Мэри! Мэри О'Грэйди!
Иди сюда, сядь, выпей кофе, не то я утону.


Адамово яблоко

"Меня изнасиловали", сказала
она, "двое подростков, они валялись сперва
друг на друге на полу на
кухне, потом взяли и
набросились."

"Это ужасно", пробормотал он,
теребя на себе феллиниевскую рубашку
в точке чуть ниже адамова яблока.

"Это был ад", сказала она.

"Я знаю", сказал он, "я знаю.
Я, кажется, я хотел бы написать
об этом стихи,
внятные, для широкой аудитории".

Она поглядела, как его палец
оперирует рядом с адамовым яблоком,

и сказала: "сунь свою поэзию в жопу, что ли".


Подслушанная уличная баллада

Дублинские улицы -
это мой Парнас,
люблю по ним разгуливать
ночи и дни.
Если я тебе не нравлюсь -
можешь, кисмаяс,
катиться прочь в Америку
красть у родни.


Дрожь

Эйс задрожал.
Чужой мой век,
ничто, что есть я - не мое,
подумал он. Река
чернела в зимнем свете,
неплохо было быть ничем,
дрожь прошла, Эйс затянул
покрепче шарф на шее,
сглотнул ледяной вечер.


Планы

Эйс-денег-нет собрался копить, вобрав
могилы Голода под слоем трав.
Его взгляд притянул умирающий раб.
Из края в край
     чадобросного края
          он рвется почтить
               не понимая.


Эверест

Эйс Де Хорнер провел трое суток в постели с Молли.
Тонкое тело Молли, хрупкое с виду, было благословенно
выносливостью, поражавшей Эйса,
чей IRAевский макинтош лежал у окна
любовной игрушкой, свидетелем их любви.
То была духовная пища поэта,
чья жизнь казалась долгой половой диетой,
истосковавшейся по витаминам,
пока Молли не научила его упоенью любить
не то оживила любовь, влюбленную погибать
("Умоляю тебя, Эйс, Эйс, до плача меня ебать").
Поздно на третью ночь, не покидая постели
(помимо коротких и всем понятных мгновений),
они достигли вершины любовного Эвереста -
ни души, казалось, не заносило в то место
(такова гордыня попавшейся плоти).
                                        Потом
Молли, поцеловав Эйсов шип (было как благодарность,
но на деле - прощание) и почесав ему темя
(под мутной лепниной трех суток в постели),
нагадала ему судьбу по линиям на ладони
(ахинею о хитром и слепнущем колдуне),
и обоих накрыло хохотом.

Молли уехала и поселилась в далекой стране.
Эйс то жевал плоды одинокости,
то тревожился, что значит "быть здоровым".
Молли гадала смятым любовью, шарящим существам,
вожделеющим судеб, и нагадала
себе денег. Зная свое вчера, Молли
мало сомневалась насчет своего завтра,

в котором уж точно не было места для Эйса,
бедного Эйса,
бедного, тревожного, чуткого, стихосмятого Эйса.

И какой мужчина в здравом уме
станет винить женщину,
игравшую
     видением
          о хитром
               и слепнущем
                    колдуне?


Мэдригал Суини

Скачущ, лыс, он явился из чащи
тарзаническим божеством,
таинственным и бурлящим.
Богатые воздуси - его настоящий дом.

Madригал Суини, самый наш переводимый дурак,
с первобытным соком из уст
орал, бросаясь с сука на сук:
"Дайте мне Кануся! Канусь! Канусь!",

пока не добрался до блюбеллевского жилища,
не встал под дверью, безумец, лия кровищу
и жаждая быть удовлетворенным.

Вышел Канусь - тяпнуть битое дрожью лицо
руки ноги слезы ухмылку пот.
Сверх меры искусан, Суини спасся в кроны.

Раноточа из убежища, по воздусям
шлет вопли: "Канусь! Дайте мне Кануся!" -

крик блудной твари, ищущей чуть-чуть брата.
Крик, укус переводят друг друга туда-обратно.


Новый размер

Эйс Де Хорнер обожает нестись среди
стихотворных размеров ради
того, чтобы произвести на свет что-то вроде
тех мелодий,
по которым он голоден с фанатической юности,
когда слышал пляску слов и копыт
утром ярмарки у Пяти фонарей:
мужчины понукают скользящий скот,
подгоняют его вслед верткому волшебству
сквозь весь горячий и мокрый отроческий стыд.
Есть логика в любом бреду; Эйс хочет
выбить размерами чечетку
будних отчаяний днями, ночами,
утрами, кишащими виселичной волей.
Нет размера из новых и древних, что б не был ему известен
(Откуда явился? Куда неизбежно исчезнет?)
и подвластен липкому мастерству.
Пышут в гекзаметрах доли;
     как снег, ложатся ямб, хорей
          на безымянную гору;
               но скоро,
в черный день, голодный Канусь прихрумкает к Эйсу в жизнь
     и примется набивать себе зоб
пальцами Эйсовых сочных метрических стоп.
     Вот
     ныряют в Канусев пищевод:
хореи, спондеи, гекзаметры, александрины, -
     как собачий "Лонгфорд"
     и дорогие вина.
Эйс смотрит в отчаянье, должен терпеть.
Это нечасто - благодаренье Богу
     и потрясенным Музам -
но случается, и Эйс, каменея, свидетель
     челюстям чудовища-размероеда.
     Он познает предел боли и шок,
глядя, как втягивает стихи Канусев сток.
     Он в агонии, когда на его глазах
          исчезают

     сонеты эпиграммы вилланели
          обломки эпосов
     лирика чистая как слеза

     в прорве, которой незнаком
          ни один закон,
          кроме своего,
     - какого, лучше не уточнять.
          И все же, -
пока Эйс стоит, и видит, и слышит, -
          медленно, непреложно

из чавкающей музыки Канусевых челюстей
     рождается размер
     чудней
гармонии сфер, -
     та в сравнении кажется просто домашней.

          Этот новый
          экстатический
     варварский черствый
          размер

и есть Эйсова музыка в миг страдания.

И - если он ловкостью
и должным служением
     сподобится вословоплотить
это изуверство создания -

     быть может, станет вашей и моей
          гармонией

          когда-нибудь.


Правила

Зимний огонь: поднявшись от изучения
строгих правил гэльской просодии
          бардического периода
и восемнадцатого века (в народной поэзии),

Эйс де Хорнер покинул убежище в Блюбелле
и пошел гулять с Канусем около
вонючей Лиффи, что еще была
полна любовными и жизненными соками,

до самой О'Коннелл-стрит,
где грабили бомжиху.
Они прошли мимо.
Правила привередливо плясали в Эйсовой голове.
Канусь съел пуделя. Эйс купил морковки.
Они повернули к дому.

Там поджидали правила.
Эйс разбудил оффалийской землей полумертвый огонь в камине.
Пламяформы рыпнулись, выросли, заскакали, растеклись, как
                    боль или смех.
Канусь заурчал с неправедным чувством на тени,
игравшие убийц-наемников на стене.
Какими правилами усмирить их?


Полночь

В полночь Эйс стоял на мосту О'Коннелла,
глядя, как Анна хлюпает в залив.
Он закрыл глаза, подивился, "Сколько народу
трахается в Блюбелле, Донникарни,
Стонибаттере, Вико-роуд и Пимлико прямо щас?"
Звезды в вышине были - детские души,
ждущие случая спуститься из мрака.
Пьяный проковылял, проклиная всякого
от Шрюзбери-роуд до Финикс-парка
такими проклятьями, будто понял:
проклятья - высшая привилегия
в поле зрения фигуры на мосту О'Коннелла.


Горячий хлеб

Она чует дух моего одиночества, точно
     оно в ее пальцах - горячий хлеб.
"Пойдем погуляем вечером", говорит.
     Запах доброты спустя двадцать лет.


Старинный треугольник

Люблю
     верить
          в надежду


Персонажи

Борется с морем сумасшедший отец.
Горстью травы подтирает зад старик-холостяк.
Из меня выходит Эйс
попробовать улицы битого стекла.


Прогулка

Эйс вышел выгулять образ
мимо старой Фабрики, где за что-то
забытое погибли солдаты,
мимо массивных жилых
кварталов, где типа живут,
мимо старейшего университета страны
(тот спал),
мимо крадущихся красок осени
на изящной улице, где он бывал
старинными ночами (за дело) бит.
Образ проникся, был немного смущен.
Дома образ сказал:
"Спасибо тебе за прогулку по этим чудны'м местам.
Я пошел к себе,
на лоно кислотного света звезд,
снить то, что видел. Еще вернусь
и шмыгну тебе в голову. Может быть, искажу
тебя так, как ты не ждал. Может быть, это
ты меня исказишь."

Эйс попрощался улыбкой. "Погляжу," сказал. "Погляжу."


Божий смех

Кто-то помиловал язык,
что-то изменил, и могу пощупать
пощупать
        полюбить, бормотал Эйс
и слушал рассказ незнакомца о том,
что смех - Божий.

Кто, слыша слова из собственных уст
и чужих, удержится от смеха
или оцепенения перед

звуком, бурлящим из бесконечной
пустоты? Что ж, наполни гордыней
и прихвати покататься тщету.

Где катанье тончает у кромки
малой отваги, тот, иной звук
открыт.

        Это звук Божьего смеха,
как ничто на Земле, заливает
землю от могилы до пика,
длится там и оттуда огромной
птицей, раздув крылья к дому или
почти,
        держит путь на беззвучие,
нежно, бескрайне, томясь понять

детей, убийц детей, убийц. Милость. Беззвучие. Звук.
Милость. Звук. Слово. Слог. Смену, должна быть
смена. Есть. Скажи плоть. Скажи любить. Скажи пыль.
Скажи смех. Как позвать улетелую птицу назад?
Стань. Ниц. Кляни. Молись. Дай нам днесь
наш насущный смех. Пусть покажет путь.
Слава Богу, кто-то милует слова, которых вдруг
не знаем, как не сказать.


Спичка

Ночь напролет кричала ему в череп.
     Рассвет застал ее спокойной и без сил.
Он встал, полез за словом, нашел его.
     Кто-то ему неважное отпустил.


Пережив

Тучи
   напуганной стайкой девчонок бегут
     в дублинских небесах.
Пытают счастья на ветках
     бесстрашные птицы весны, пережив
          лед, и снег, и ветер,
мир, утонувший в голодных голосах.

     Эйс Де Хорнер
     сидит в темноте
     с болью в глазах.


Старинная Эйсова триада

Эйс уморазмазал дублинской грязью триаду:
Видь, если можешь.
Будь слеп, если надо.
И не ссы. И поднял взгляд из грязи на небеса.
Февраль. Синоптик врал про снег и лед,
а солнце целится и бьет.